От редакции. «Континент Сибирь» публикует лекцию, которую новосибирский философ Евгений Нечкасов прочел 5 ноября в театре «Красный факел», предваряя премьеру спектакля «Одиссея» режиссера Марка Букина. В 2023 году мы устраивали подробное обсуждение свежей берлинской постановки «Кольца Нибелунга» Рихарда Вагнера экс-новосибирцем Дмитрием Черняковым – по впечатлениям от просмотра «Кольца» на экранах новосибирского кинокомплекса «Победа». Получилось, как нам кажется, весьма интересно. Предполагаем, что обращение «Красного факела» к Гомеру может оказаться не менее актуальной темой для серьезного разговора – принять участие в котором мы приглашаем всех желающих.
Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,
Странствуя долго со дня, как святой Илио́н им разрушен,
Многих людей города посетил и обычаи видел,
Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь…
Гомер, «Одиссея»
Древняя Греция и Античность в целом — является интеллектуальной родиной европейской культуры, и Россия не будет здесь исключением. Античные мифы, сказания, герои, эпосы и сюжеты предстают рогом изобилия для писателей, поэтов и ученых, даруя им классические архетипы, паттерны и образы для творчества и описания явлений. Из греческой мифологии рождается европейская литература и её ключевые жанры, которые потом переходят в драматургию театра, модерновую культуру романа и сценарное мастерство, в т. ч. и в кинематографе; образуя постоянное возвращение и интерпретацию базовых мотивов. Интерес к Античности и мифу разгорался и в эпоху Ренессанса, и в европейском романтизме и в русском Серебряном веке, и в философии и культурологи XX века.
Одним из таких архетипических героев является Одиссей, чьи странствия после окончания Троянской войны были собраны воедино и воспеты величайшим поэтом древности Гомером примерно в VIII веке до н. э.
Одиссей Политехнос — многохитрый и опытный — потомок самого Зевса из старого царского рода Итаки. Ему было предсказано, что из Троянского похода он вернется только двадцать лет спустя нищим стариком, — и хитрый Одиссей пытается увернуться от своего жребия, притворившись безумным пахарем, который сеял соль в свою землю. Но был вынужден раскрыть ясность своего ума, когда перед волами положили его сына, младенца Телемаха.
О Троянской войне подробно повествует эпическая «Илиада» Гомера. Считается, что великий рапсод соединил и своим гением отточил слог более ранних песен и сказаний троянского цикла, подарив миру одну из величайших историй. Историки же видят за фасадом мифологизированного эпоса действительные события покорения племенами эолийцев, ахейцев и данайцев земель Малой Азии, в частности финикийцев, где сейчас располагается современная Турция. И действительно, легендарная фраза-предостережение жреца Лаокоонта изначально звучит: «бойся данайцев, даже дары приносящих!». По преданию, именно покровительница Итаки и рода Одиссея божественная Афина внушила ему хитрость с деревянным конем, и он возглавил спрятавшийся там отряд. И в этой хитрости данайцам помог и сам Посейдон, чья роль в судьбе их вождя Одиссея позднее станет трагической.
Здесь проявляется одна из заметных черт античной героики — герой практически всегда обретает свою судьбу, своё должное и путь через предсказание извне: от Божеств или их посланников, либо от живых или мёртвых провидцев. Знание жребия становится его посвящением в собственный смысл жизни, который он может принять либо противиться оному, восставать против рока.
На обратном от взятой Трои пути Одиссей попадает во множество и предсказанных, и неведомых ему приключений. Встречая как друзей из числа владыки ветров Эола, который практически доставляет его домой, так и из славного народа феаков. Ему помогает посланник олимпийцев Гермес и тайная благосклонность Афины.
Но ему же и суждено испить чашу горя и лишений, и эпитет «многострадальный» один из самых частых в «Одиссее», и само его имя означает «ненавистный». Превалирование страдания над счастьем в судьбе Одиссея особо акцентировал русский философ Алексей Лосев[1]. Предводитель данайцев в своем странствии теряет все свои корабли, всех своих друзей и свиту, многие из которых пали жертвою своих же страстей, от которых он их предостерегал. Он навлекает на себя гнев Зевса, за убийство быков на острове Гелиоса. За хитрое ослепление циклопа Полифема его главным гонителем становится сам владыка морей Посейдон, отбрасывая его корабль к губительным сиренам и узкому проливу между чудищами Сциллой и Харибдой.
Но и редкие острова-пристанища путников так же полны опасностей: вкусив лотоса в незнакомой стране можно навсегда забыть о родине; на острове Цирцеи команда корабля превращается в свиней, и Одиссею приходится выкупать их, проведя с нею год. Другая нимфа, Калипсо и вовсе удерживает Одиссея целых семь лет, желая заполучить его в мужья, пока Гермес вновь не выручает героя.
В своем горьком скитании домой Одиссей даже посещает царство мёртвых Аид, что роднит его с легендарным Орфеем и даже Дионисом (Божеством, покровительствующим театру). Во мраке мира мёртвых он получает советы и предостережения от прорицателя Тиресия, видит там тени умерших на Троянской войне друзей и тень самого Геракла, а также беседует с матерью, которая умерла от тоски по потерянному сыну.
Не минула горькая чаша супругу Пенелопу и сына Телемаха. Десять лет войны под стенами Трои и десять лет козней Посейдона не было дома Одиссея. За это время его дом и земли осадило множество незваных женихов, считавших что «вдове» пора выбрать себе нового мужа. Верная Пенелопа всячески оттягивала неизбежный жребий выбора и замужества, пока женихи пировали и грабили имущество её супруга. Покровительствующая же Телемаху Афина наставляет его покинуть отчий дом подальше от мужей и направиться на поиски Одиссея.
Наконец, благодаря смягчению гнева Божеств и помощи феаков, Одиссей ступает на берег родной Итаки и здесь его ждет последнее испытание — возвращение домой с войны и возвращение к самому себе, где ему нужно доказать что он — Одиссей, муж, отец и царь. Вновь обретено прямое покровительство Афины: она меняет его облик, превращая в нищего старца — чтобы он неузнанным мог сам разведать дела во дворце.
Последнее деяние Одиссея — восстановление порядка по возвращению домой. Следуя своему первому эпитету «многохитрый», с помощью верного пастуха, слуг и сына, он проходит испытания Пенелопы и расправляется с дерзкими женихами и предавшими его слугами. После чего открывает супруге только им известную тайну брачного ложа, встречается с отцом Лаэртом и заключает мир с родственниками убитых женихов. При этом последующая судьба Одиссея на Итаке разнится у разных авторов. Одни говорят о принципиальной невозможности для Одиссея жить простой жизнью в мире, что вынуждает его вновь отправляться в странствия или изгнание; искать уединения и, снова, пытаться обмануть предсказания о гибели от сыновьей руки. Либо и вовсе уплыть за Геркулесовы столбы, современный Гибралтарский пролив, которые полагали границу известному в Античности миру.
Какая из этих версий истинная — неправомерная постановка вопроса, потому что сила мифа заключается в совокупности всех его вариантов и возможностей толкования. А значит, что не только Одиссей странствует по морю и годам, но и его история путешествует по эпохам и интерпретациям, и сам он появляется у Вергилия, Данте, Шекспира, Джойса, Бодлера, Шопенгауэра, Гегеля, Ницше, бесконечной плеяды поэтов, художников, музыкантов и постановщиков театра и кино.
Одиссей безусловно относится к фундаментальным героям европейской культуры.
Древнегреческий поэт Гесиод известен нам благодаря хрестоматийному представлению истории как ниспадающей смены веков: Золотой век, когда люди и Божества жили совместно, постепенно сменяется Серебряным, Бронзовым и, наконец, Железным веком непрерывных войн, распрей, полного упадка законов, нравов и благодати. Но меньше известно, что Гесиод учил не о смене веков, но о смене поколений, связывая эпоху со степенью человеческого несовершенства.
И ему принадлежит заслуга описания последней вспышки благородного рода героев перед наступлением «железных людей».
Герои суть те, кто:
«… справедливее прежних и лучше,
Славных героев божественный род. Называют их люди
Полубогами: они на земле обитали пред нами»[2].
Герой определяется не только своим очевидным полубожественным происхождением, но и особым отношением к Року. Во власти героя принять и исполнить предначертанное, в духе известной латинской пословицы «послушных судьба ведет, а непослушных тащит». Судьба каждого героя — страдание и подвиг, в котором он перековывает своё дерзновение в славу и заслуги. Благих Зевс забирает на Олимп или острова блаженных, иные же падают в бою, обретая земную славу.
Два самых известных типажа героев — Геракл и Эдип. Первый идет навстречу сражениям и побеждает, утверждая своё превосходство над человеческой природой и судьбой. А вот Эдип иллюстрирует «самосбывающееся пророчество»: убегая от своей судьбы, в полном неведении он совершает абсолютно все то, чего хотел избежать — и открывшаяся в конце истина безвозвратно сокрушает его.
Истории Геракла, Ахилла, Ясона, Персея и др. порождает героику, история Эдипа — трагедию человека, который не смог преодолеть Рока и был им сокрушен. Но все же и он — герой. Вспомним, что Одиссей по преимуществу страдалец, который проходит между двумя типажами (героическая «Илиада» и драматическая «Одиссея»), порождая свой собственный вопрос о цене странствий, разлуки, о цене возвращения домой после стольких лет невероятных скитаний между морями, людьми, чудовищами и Божествами.
Как Одиссей оказался вдали от родины, так и мы, современные люди, во многом далеки от архаического мира мифопоэтики, древнегреческой этики и даже психики. Европейский мир неоднократно поменялся за эти тысячи лет, как поменялось и понимание и многие отражения образа Лаэртида в культуре.
Сегодня мы помещаем значительную часть нашего Я и психической конституции внутрь себя, в область рефлексии и «чертоги разума и души». Древний грек жил в совсем ином режиме бытия, и его психика была распределена среди множества акторов, среди которых главными были собственные праотцы — Божества Олимпа, их посланники и тени предков.
Исследователь античной литературы Эрик Доддс в книге «Греки и иррациональное», разбирая героев Одиссея, так резюмирует особое понимание своей собственной психики и источников различных состояний у древнего грека времен Троянской войны и после:
«Однако наиболее характерная черта «Одиссеи» — это то, что ее персонажи приписывают все виды ментальных (равно как и физических) событий вторжению безымянного и неопределимого даймона или «бога», или «богов». Эти почти не воспринимаемые существа могут вдохновить на смелость в критический момент или отнять у человека разум, как это делают боги в «Илиаде». Но они также щедро одаривают тем, что приблизительно можно назвать «предостережениями»»[3].
Воин под стенами Трои не скажет, что он преисполнился отваги и азарта битвы, но он скажет так: «Афина распалила жар битвы в моей груди!». Или царь на совете спросит «какой бог вложил столь глупые слова в твои уста?», либо «Аполлон отнял его арете (силу к битве) и ноги его подкосились, а тетива дрогнула». Иными словами, Я древнего грека было распределено между многими акторами и, скорее, является полем пересечений человеческих, социальных и Божественных сил и представлений о судьбе и долге. Для них нашей «объективной реальности» не существовало — но был только мир символов, указаний, игры воли олимпийцев и Рока, то есть мир мифа.
Переход от архаического человека к современному намечается уже со времен Сократа и Платона, через христианскую культуру доходя до кульминации в эпоху Просвещения. На первый план выходит человек, преисполненный внутренних страстей, которые теперь присущи ему самому и переживаются внутри. Появляется знакомый нам человек как индивид, отражающий в своей психической реальности внешний мир, других людей, чувства и эмоции.
С культурологической точки зрения эпоха Просвещения, и Модерна в целом, произрастает из преодоления мифологической и религиозной картин мира, отождествляемых с «детством человечества». Переход от религии к человеческой самостоятельности, основанной на рациональности и науке, называется прометеизмом — в честь персонажа греческой мифологии титана Прометея, который стал культовой фигурой в эту эпоху.
Сущность прометеизма — богоборческий порыв против Зевса и его власти, описанный в классической трагедии Эсхила «Прометей прикованный». Он дарует людям огонь и ремесла, но лишает их дара предсказаний и благосклонности олимпийцев. От сложных отношений чести и пиетета перед Божествами — прометеизм толкает к ставке на только человеческое начало и волю творить мир согласно законам разума. Человек освобождается от своих «старых родителей» и, более того, бросает им вызов, прогоняя из своего же дома — культуры, ценностей и психического. Такая дерзость на древнегреческом языке называется хюбрис и она в чем-то роднит античных героев с логикой прометеизма. С той лишь разницей, что дерзость героев продиктована стремлением доказать свою сверхъестественную природу, расширить и перешагнуть рамки человеческого и войти в вечность; их вызов предначертанному смыслу жизни благороден и работает на его исполнение. И наоборот: дерзость прометеизма призвана избавиться от Рока и диктата, дав свободу человеку самому творить себя и судьбу. Созвучны и имена наших персонажей: Одиссея называют многохитрым, а имя Прометей буквально означает «думающий наперед». И оба они переживают гнев Божеств.
Яркий пример прометеевской интерпретации истории Одиссея — одноименный фильм Андрея Кончаловского[4]. В этой ленте причиной долгих странствий и бед героя становится сцена, когда он выходит на берег моря, преисполненный восторга и гордости после долгожданной победы над Троей, — и бросает вызов «богам моря и неба», хвалясь, что это он и только он, смертный из плоти и крови, сам победил и теперь сам все может, и боги не нужны ему. В ответ сам Посейдон укоряет его в том, как же быстро он забыл его помощь в обмане троянцев, и обещает ему кару за дерзость.
Речь Одиссея у Кончаловского — выражение индивидуализма, призыв к человеческому всесилию и свободе. Несмотря на исторические декорации этой ленты, конфликт человека и Божества — сугубо современный, и во многом Посейдон предстает как чистая стихия воды, что также подчеркивает иной, современный конфликт — человека и природных сил, которые он желает покорить. Другая известная фигура духа прометеизма — деятельный Фауст Иоганна Гёте.
В сфере психического перед современным человеком встает задача собирания себя заново или интеграции — вместо утраченной мифологической или Божественной целостности. Так появляется культурологическая и аналитическая интерпретация «героического пути» как инициации в самого себя: сепарация и интеграция как психологические процедуры, формирующие личность.
Памятуя о принципиальном значении символа и мифологическом сознании, психоанализ, например, в духе школы архетипов Карла Густава Юнга, предлагает интерпретировать странствия и стоянки Одиссея как определенный символизм на пути из состояния войны к возвращению домой. Кратко некоторые встречи Одиссея можно охарактеризовать так:
Искушение лотосом, съев который можно забыться навсегда и остаться в прекрасной стране, — первое и вполне понятное желание забыть пережитые ужасы и потери друзей; то, ради чего была покинута родина на долгое десятилетие. Сон на древнегреческом — это наркос, что позволяет некоторым исследователям проводить параллели вплоть до аддикций у страдающих ПТСР в современную нам эпоху. Но всё ж забыться — значить утратить себя окончательно, а цель Одиссея — вернуться домой, а значит и к себе.
Столкновение с циклопом Полифемом хрестоматийно раскрывает нам Одиссея как коварного хитреца, крайне близкого к фигуре трикстера — особенно в том, что он называет себя Никем, Никто. И когда собравшиеся на крик ослепленного Полифема циклопы спрашивают, кто его ранил — тот только и отвечает «Никто! Никто!». Здесь мы снова сталкиваемся с утратой личности, но уже в форме двойной морали, которая с одной стороны спасает жизнь, а с другой — вызывает гнев все того же Посейдона.
Встреча с владыкой ветров Эолом приводит к конфликту недоверия, когда команда корабля считает, что Одиссей прячет в мешке не попутный ветер, а спрятанное золото, чтобы не делиться им. Здесь снова герой предстает, но уже перед близкими ему другими не тем, кем он кажется — обманщиком. Хотя он и никого не обманывает, но «сон роковой и безумие спутников» беду совершили. Иными словами, с психоаналитической точки зрения, корень этой беды — в ложном восприятии нас другими, что отбрасывает всех от заветной цели далеко назад, а кого и к гибели.
Другой же остров был населен людоедами, что съели гонцов Одиссея. С точки зрения отношения к Я людоедство есть ненависть к себе, а также чрезмерное психическое самоедство, самобичевание, от которого стремительно уплывает Одиссей и эта сцена в песне одна из самых коротких.
Далее Одиссея ждет серия встреч с различными проявлениями или ликами архетипа Женственности: волшебницей Цирцеей, Калипсо, тенью умершей Матери, опасными сиренами и парой чудовищ Сциллой и Харибдой, которые также располагаются в метафизическом женском регистре и символизме воды, моря.
Одиссей с командой попадает в плен к нимфе Цирцее, чьи угощения превратили мужей в свиней. Здесь очевиден символизм животного начала, а европейской культуре присуще отождествлять свиней не только с грязью, но и с высокой плодовитостью, что добавляет оттенков к этому символизму. Одиссею приходится прибегнуть именно к любовным хитростям, чтобы одолеть ту женскую силу (Аниму), что сразила его более слабых путников.
Именно Цирцея указывает ему дальнейший путь домой через спуск в Аид, царство мёртвых, что логично следует паре Эроса и Танатоса, либидо и мортидо в психоанализе. В Аиде он встречает ещё одно архетипическое отражение женского начала — свою мать, что умерла от тоски по потерянному сыну.
А в беседе с Агамемноном он узнает, что тот был убит женой и любовником по возвращении из Трои, что сталкивает героя с ещё одним мужским страхом — супружеской неверностью и потерей любви Пенелопы.
Дальнейший путь странников пролегает мимо сладкоголосых сирен, завлекавших своим пением моряков на погибель. Это те самые femme fatale — хищная и коварная женская красота. Единственный путь спасения — укутаться в путы, сковать себя и залепить уши воском, чтобы не слышать погибельных призывов.
Наконец, перед Одиссеем и его людьми открывается наиболее ужасное и самое стихийное, чудовищное проявление метафизической женственности — многоглавное чудовище Сцилла, символизирующее страх быть проглоченным тем самым безликим женским началом. Харибда же предстает как чистая бездна океана, чудовищная глотка Великой Матери, которая поглощает и изрыгает всё сущее. Отсюда происходит широко известная поговорка и описание ситуации выбора из двух одинаково плохих вариантов: прохождение между Сциллой и Харибдой; жертва немногим или жертва вообще всем.
Пройдя эти испытания и потеряв всех своих людей, Одиссей оказывается на острове и в многолетнем пленении у прекрасной нимфы Калипсо, которая излечивает его тело и, как кажется, даже душу. Она — светлое воплощение Анимы, в противовес коварным, загробным и чудовищным ликам женственности. Но и она — тоже испытание, на этот раз ложным покоем и забвением, иллюзией возможности брака, на котором она так настаивает. Одиссей спасается путем заступничества Афины — наиболее мужской и рациональной женской фигуры в пантеоне греческих женских архетипов. Всё же покидая и прекрасные чертоги Калипсо — он снова отправляется на поиски своего дома, своей супруги и семьи. В итоге цикл его странствий в оптике психоаналитического символизма — это путь души к самости и целостности.
Но XX век отмечен всей глубиной нового понимания ситуации человека в мире — это состояние экзистенциальной заброшенности человека в этот мир и в свою собственную свободу. Отсюда фатальные следствия такого состояния: свобода действия есть свобода и от какого-либо ориентира и понимания «кто ты, человече?» и «в чем смысл жизни?»
Утрата смысла жизни отражается в одном из ключевых состояний эпохи Модерна и Постмодерна — ощущения человеком своей бездомности и отчужденности от мира, людей, народа и самого себя. Существенную роль в этом сыграл опыт двух Мировых войн, которые показали, что именно может сделать человек с себе подобными. И здесь снова проявляет себя архетип Одиссея — потерянность среди стихии истории, огня и металла, в ностальгии по утраченной отчизне и покою. Одиссей первый ностальгический герой древности.
Но для современного человека нет той реальной Итаки, куда он мог бы вернуться. Европейская философия ставит вопрос о том, что человек должен заново найти смысл жизни и вновь обжиться в этом мире, которому он стал чужим. Поэт Иосиф Бродский, оказавшись в вынужденной эмиграции, примеряет на себя одно из имен Одиссея — «никто, совершенный никто, человек в плаще, потерявший память, отчизну и сына».
И в другом месте:
«И если кто-нибудь спросит: «кто ты? «, ответь: «кто, я,
Я — никто «, как Улисс некогда Полифему»[5].
То, что было хитрой придумкой героя, чтобы спастись, — становится оголенным нервом послевоенной философии в духе Жан-Поля Сартра и Альбера Камю. Констатацией страха от утраты своего Я.
Гуляет Данте по полесью. Куприн в «Глобусе»: из песни снов не выкинешь
Древнегреческому философу Гераклиту принадлежат известные слова «война — отец всех вещей: одних она делает царями, а других рабами». Мы уже не раз затрагивали тему возвращения с войны: война радикально меняет человека, и возвращаться с неё нужно уметь. Ветхозаветный Моисей водил свой народ по пустыне сорок лет — пока не сменится поколение, помнящее египетское рабство, и не вырастет новое — готовое к обетованной земле.
Одиссей возвращается с войны десять лет, закаляясь и очищаясь в горниле испытаний, оставляя десятилетие стояния под стенами Трои далеко позади, а впереди себя — родину, семью и покой. Одиссей возвращается домой с пустыми руками, растеряв всю славную добычу, все корабли и людей. Он снова дома, снова в своем мире, но гол в нем как вновь рожденный.
Памятуя беседу в Аиде с давним другом Агамемноном, который был убит сразу же по возвращению домой, Одиссей готовит свой последний подвиг — восстановление своей чести и порядка в доме, куда вернулся отец и царь.
Можно сказать, что уплыв после победы в войне — Одиссей вновь возвращается на неё, устроив бойню в своем доме, карая всех женихов и казня неверных служанок. Может показаться, что он «принес войну в свой дом». Но здесь кроется ещё одно различие между нашей современной и древнегреческой культурами.
Культура времен Одиссея и Гомера — это культура чести или, как её ещё называют, культура стыда[6]. Ведущую роль здесь играет представление, зачастую также тесно связанное с мистическими силами Божеств и предков, о силе человеческой славы и чести перед другими людьми, соплеменниками и семьей. Честь важнее всего, она важнее жизни и жизнь может быть с легкостью уплачена ради её сохранения или очищения. Такое свойство культуры, морали и этики мы найдем и у древних германцев, и даже у японцев.
Двойная мораль и коварство Одиссея не являются проблемой и не могут быть поставлены ему в вину как преступление, — но утрата чести, облечение себя во стыд и бездействие в вопросе восстановления достоинства на глазах у своих людей или семьи, — вот что ужаснее всего. Дело не только в том, что «скажут люди в моменте», — но «что будут говорить о его деяниях в веках». Поэтому культуре чести свойственна месть, которая двигает многие события «Одиссеи».
Культура вины, в которой мы живем, тоже имеет архаические корни, но окончательно она утверждается вместе с христианством и, позднее, наследуется современным законодательством и морально-нравственными установками общества. Архаическому бесчестию противопоставляется грех или преступление, нарушение абсолютных моральных норм-законов, которые должны вызывать острейшее чувство вины внутри самого человека, независимо от тайности или явности деяния. Вместо мести культура вины предполагает покаяние, искупление и/или прощение. В культуре вины человек в первую очередь осуждает сам себя, и это понуждает его к публичному саморазоблачению но, что ещё важнее, — к превентивному соблюдению заповедей или законов.
Поэтому с христианской точки зрения, Одиссей — аморален, при этом «аморален публично», его деяния воспеваются поэтами. Но для своей эпохи он — нормативен, потому что побеждает, выпутывается, хитрит, достигает целей и возвращает себе все, что было утрачено. Женихи погибают не за то, что сватаются (сам Одиссей когда-то был таким же женихом из многих), но за свою дерзость и хулительное отношение к чести и славе великого царя, его семьи и имуществу. Он не судит их по законам, он наводит порядок местью и это есть доблесть и право. И это — ещё одна «проблема Одиссея» в контексте культурного различия между далекими эпохами.
Наконец, в довершение нашего обзора, нельзя обойти стороной интересное замечание о судьбе Одиссея, которое нам сообщает великий древнегреческий философ Платон, который заложил все основания европейской, а значит и нашей с вами культуры.
В конце диалога «Государство» Платон описывает видение загробного мира, где у веретена Ананке (Необходимости) души умерших выбирают себе новую жизнь: каждая душа выбирает подобное и близкое себе воплощение в мире. Но душа Одиссея «помнила прежние тяготы и, отбросив всякое честолюбие, долго бродила, разыскивая жизнь обыкновенного человека, далекого от дел; наконец она насилу нашла ее, где-то валявшуюся: все ведь ею пренебрегли, но душа Одиссея, чуть ее увидела, сразу же избрала себе, сказав, что то же самое она сделала бы и в том случае, если бы ей выпал первый жребий».
То есть, испив чашу скитаний и страданий до самого дна, душа Одиссея даже в следующей жизни желала только покоя и удаления от любых «героических дел». Пожалуй, это и будет одним из ведущих вопросов «Одиссеи»: проблема выбора своей судьбы и смысла жизни.
[1] См.: Лосев А. «Гомер».
[2] См.: Гесиод «Труды и дни».
[3] См.: Доддс Э. «Греки и иррациональное».
[4] См.: «Одиссея», реж. А. Кончаловский, 1997.
[5] См.: Бродский И. «Новая жизнь», 1988.
[6] См.: Бенедикт Р. «Хризантема и меч», Доддс Э. «Греки и иррациональное».
WPBuild.Ru