Новосибирцы на все лето смогут погрузиться в мир Валентина Серова — на самой глобальной за пределами двух столиц выставке великого художника. На ней нет самой знаменитой его картины, «Девочки с персиками», всем с детства известной по вклейкам в хрестоматию «Родная речь». Впрочем, смотрится это отнюдь не как изъян экспозиции, а как ее изыск: взамен публика увидит неожиданного, небанального, нехрестоматийного Серова.
Применительно к выставке «Валентин Серов. К 160-летию со дня рождения» определение «грандиозная» не будет излишне пафосным. Ибо ничего подобного за пределами Третьяковки и Русского музея в России давно не случалось — в Новосибирский государственный художественный музей доставили буквально энциклопедический объем серовских работ — из 13 музеев от Владивостока до Минска. Работает выставка с 4 июля по 12 октября. Абсолютный must see на лето и полтора месяца осени. Туристско-эстетский аттрактив для окрестных сибирских городов.
А для региональных музеев это еще и особый шанс на коллегиальный брендинг — возможность эффектно показать свои сокровища в одной компании с Третьяковской галереей и Русским музеем. Собственные серовские реликвии привезли музеи Екатеринбурга, Казани, обоих Новгородов (Нижнего и Великого), Иванова, Барнаула, Омска и Томска.
Национальный художественный музей Республики Беларусь привез картину, которая по славе могла бы быть соперницей «Девочки с персиками», — портрет молодой актрисы Ольги Томара. Вообще-то в жизни, а не на ристалище художественной славы, Ольга Томара приходилась маленькой Верочке с персикового портрета двоюродной сестрой — она тоже из рода Мамонтовых, дочь Федора Мамонтова, старшего брата знаменитого Саввы. А несклоняемая фамилия Томара — от мужа, русского грека.
У этого большого и утонченно яркого портрета были все шансы войти в обойму самых знаменитых картин Серова. Для этого объективно все имеется: и юное очарование модели, и эффектный размер, и тонкая роскошь цвета. И стереоэффект, делающий картину окном в настоящий летний день — с его цветочным флером, с ароматами разогретой солнцем листвы. И даже бронебойный мимими-фактор имеется — трогательная такса под скамейкой (куда же сейчас без милоты-то?!). Но в вопросе славы любого арт-объекта география решает: малышка в розовой фланели обжилась в Третьяковке, а милая девушка с грустной таксой оказалась в концептуально крепком, но, скажем честно, не самом знаменитом за пределами Минска музее.
Лето красное пышет факелом: чем замечателен июньский театральный фестиваль в Новосибирске?
Впрочем, нарисованные люди, в отличие от живых, умеют ждать. И именно в Новосибирске прелестной Оле Мамонтовой-Томара, как говорится, воздалось и посчастливилось: на выставке в НГХМ этот портрет — один из титульных, «афишных» экспонатов. Доминанта, выделенная средствами экспозиционного дизайна.
К слову, экспозиционная аранжировка картин, их эффектная локализация — одна из фишек нашего художественного музея. Это деликатное искусство тут отлично отточено. В Красноярске, в местном художественном музее в апреле этого года работы Серова были размещены теснее, в буквальном смысле толкаясь плечами (точнее, рамами).
А специфика серовских картин как раз в том, что им не присущ экспозиционный коллективизм — при всей их узнаваемости каждая конкретная работа обладает какой-то кошачьей самодостаточностью. Просит стенного простора. Без попадания соседей в свое визуальное поле. У портрета юной актрисы — даже своя стена-пилон с особой (смысловой!) колоризацией — в тональном диалоге с цветовым кодом картины.
Не менее «гвоздевой» экспонат, чем портрет Ольги Томара, — портрет А. В. Касьянова из Томского художественного музея, в совершенной иной, но тоже узнаваемо серовской манере. С эмоциональной до гротеска пластикой персонажа, со знаменитым жемчужно-серым фоном.
С фоном, который у Серова — не просто ироничная игра с собственной фамилией (ну да, и это тоже!), а одна из его находок. Серый фоновый цвет у Серова чарующе сложный — дышащий, объемный, зовущий всматриваться. И еще об играх с фамилией: Серов умудрялся естественно вписать свой автограф даже в изломы луговых трав на офорте «Октябрь».
Офорты и другая графика — это тоже, кстати, приятная неожиданность для тех, кто привык считать Серова только суперколористом. Он и монохром отлично умел укрощать. А совсем завораживающее зрелище — работы, которые находятся в межграничии живописи и графики, на стыке этих миров. Таких на выставке несколько.
Для академистов подобное двоемирие было вызывающим хулиганством. Сейчас оторопь берет, когда видишь темы и поводы пламенных холиваров XIX века. Тем не менее, так оно и обстояло — время было чопорное в церемониалах, но страстное во взглядах на искусство.
В советских художественных школах для курса истории искусств была простая мнемотехническая схема — СССР. То есть Стасов, Суриков, Серов, Репин. Владимир Васильевич Стасов — художественный и музыкальный критик, защитивший всю компанию гигантов живописи от обструкции академистов.
Впрочем, никакими гигантами они тогда еще не считались. А считались нахальной импрессионистской шпаной, которую с удовольствием загоняла под плинтус официозная богема из Императорской Академии художеств. С особым аппетитом их клевал Генрих Ипполитович Семирадский — мастер нарядно-театральных греко-римских сюжетов.
Заговор против Девятой симфонии. Как ему поддаться, новосибирская версия
Кстати, советское искусствоведение Семирадскому эту репрессивную старательность потом припомнило — и закатало его в толстый, аэродромный асфальт неизвестности аж до самых 1990-х. Аккуратно почитать Г. И. Семирадского дозволялось только в советской Польше — помогли его происхождение и необходимость иметь в ПНР своих классиков. В СССР же он был обнулен вместе с писательницей Лидией Чарской. Отлились академисту импрессионистские слезки.
Клевал Семирадский Серова, клевал. Но не осилил. И Серов был упорный, и Стасов крылом прикрыл. Благодарный Серов рисовал и Владимира Стасова, и его брата Дмитрия, юриста. Портрет последнего и на этой выставке имеется.
Справедливости ради стоит сказать, что Владимир Васильевич Стасов добрым Дедушкой Морозом отнюдь не был. Например, серовского друга Врубеля он в уютное гнездо защищаемых талантов не взял. Более того, он Врубеля терпеть не мог, считая эпатажным формалистом, «карнавальным сатаной». Врубель грустил — ну, обидное.
Впрочем, Серов друга утонченно утешил. Причинил, так сказать, добро. И нанес комплимент. В виде картины «Русалка». Картины, которая по манере и сюжету — именно комплиментарный оммаж Врубелю, пасхалка.
Очень по-врубелевски написано. Но с серовским подходом к стилю. А еще это пасхалка к «Тонущей Офелии» от прерафаэлита Джона Милле. И в технических аспектах тоже. Джон Милле мрачно прославился тем, что едва не угробил девушку-натурщицу, заставляя бедняжку часами позировать в холодной ванне (в холодной — чтоб оптика воды была натуральнее). Серов отличался почти такой же скрупулезностью. Но он хотя бы погружал под гладь воды, в пруд под ивами деревянный манекен с грузилом и гипсовую девичью голову — живые натурщицы не пострадали. Труды в пруду, во всяком случае, того стоили — получилось экспрессивно, мистично. Во вкусе тогдашней ар-нувошной моды на русалок, но без привкуса коммерческого китча.
И правда: Суриков. Есть на что посмотреть, есть о чем вспомнить, есть о чем помолчать
Репин же Серову приходился не просто другом, а еще и учителем. Хотя возрастная дистанция у них была скорее не педагогическая, а в духе «мой младший брат-вундеркинд».
Серов и впрямь был реальным вундеркиндом — в полном смысле этого понятия. Первая картина выставки — натюрморт «Карандаши и кисти в синей вазе». Натюрморт, нарисованный десятилетним Валей Серовым. Выбор натуры — вполне выдающий возраст, простодушно-малышовый. Но техника исполнения — удивительно уверенная для маленького мальчика. Впрочем, техник у стремительно взрослеющего Серова было множество — от совершенно шишкинской юношеской манеры до «мало-голландского» любования освещенным полумраком, от академической скрупулезности до буйной импрессионистской пляски мазков.
Если всмотреться в этот массив техник, стилей и манер, то без натяжки подумаешь, что по многогранности и осмысленной эмоциональности ближайший эквивалент Серова из мира прочих искусств — Пушкин Александр Сергеевич. Они с Серовым оба «наше всё». Люди-планеты. Люди-вселенные. Ну да, в этот раз без персиков. Ну, так ведь не персиками едиными…
WPBuild.Ru